Отрывок из сборника “Крылья Родины”

«МАЛТИПАЛ ЧОЙС»1

«Надо ее пригласить, — Николай Петрович посмотрел на фотографию 9 «Д». — Пора, сколько ходить вокруг да около?»
Взгляд скользнул по широкому директорскому столу, заваленному приказами, распоряжениями, экзаменационными инструкциями.
— Решено, — громко сказал он самому себе, сдернул колпачок с ручки и написал на первой попавшейся под руку бумажке: «РЕШЕНО!!!»
Довольный, посмотрел на свое отражение в окне. Еще очень даже ничего. Хемингуэевская бородка с проседью, высокий лоб, выразительный, чуть с горбинкой, нос. Он ободряюще подмигнул отражению и, точно фокусник, покрутил ручку между пальцами.
Разница в возрасте? Ерунда. Какое это сегодня имеет значение?
Через окно скользнул солнечный зайчик. Прямо на стол. Николай Петрович протянул руку и поймал его.
«Только куда? Не в кино же! — подумал он. — Детский сад какой-то».
Солнечный зайчик свернулся в ладони калачиком и тепло щекотал кожу.
«Лучше всего в ресторан. Супер какой-нибудь пупер».
Директор улыбнулся. Он вспомнил последний методический семинар для руководителей школ. Рассказывали о заграничных методиках тестирования. Особенно ему понравился «малтипал чойс».
«Итак, что мы имеем этакого-разэтакого на выбор? — прикинул он. — Прежде всего «Караимская таверна». Там такие манты, говорят, что только держись!»
Николай Петрович стряхнул солнечного зайчика с ладони, отпуская погулять по столу.

«Следующий — «Остров суши». Сашими, гийоза, терияки, саке, бамбуковые палочки, деревянные дощечки вместо тарелок. Э-э-х, мечта…»
Николай Петрович вытянул из внутреннего кармана потертое портмоне и скептически пересчитал наличность.
«Вот и весь «малтипал чойс», — вздохнул он.
Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула секретарша Анечка.
— Николай Петрович, — громко сказала она. — Приказ. Срочный. Из РОНО.
— Что там?
— В связи с пожароопасностью, — начала зачитывать Анечка очень серьезно — распоряжение все-таки, — приказываю осуществить покос травы на пришкольном участке…
— Как же его осуществить, — возмутился директор школы, — когда у нас даже косы нет?
— Велят ножницами, — ответила секретарша. — На трудовой практике после экзаменов.
— Ножницами? — Николай Петрович покрутил пальцем у виска. — Совсем они, что ли?
Секретарша Анечка пожала плечами.
— Вас ждут на истории в 9 «Д», — сказала она.
— Иду, — подхватился Николай Петрович.
— И посетитель к вам.
— Подождет, — в голосе прозвучала строгость. — Экзамены — святое дело.
— Так и сказать?
— Так и.., — директор осекся. — Опять он?
Секретарша мученически закатила глаза и молча кивнула.
— Хорошо, приму, — хозяин кабинета вернулся на место. — Узнайте, как там Дудкина. Билеты вытянула?
«Три», — показала пальцами секретарша, выдержала секундную паузу и соединила большой палец с указательным в виде баранки.
— Совсем-совсем? — одними губами переспросил Николай Петрович.
Анечка горестно кивнула.
— Пускай входит, — досадливо махнул Николай Петрович.
В кабинет понуро вошел Анатолий Дудкин, пухлый мужчина, похожий на обмякший воздушный шарик.
— Здравствуй, Коля, — сказал он, одернул дорогой измятый пиджак и уселся напротив. Глаза в пол, рука с печаткой на безымянном пальце постукивает по столу.
— Здравствуй, — ответил Николай Петрович, помолчал и сказал: — Давай, Толик, дождемся окончания и не будем делать скоропалительные…
— Слушай, Коля, — перебил его толстячок, не отрывая взгляда от пола, — у тебя мечта есть?
— Что?
— Мечта, говорю, в жизни у тебя есть?
Анатолий поднял глаза и посмотрел на директора потухшим взглядом:
— Такая, чтобы наизнанку выворачивала. Чтобы спать не давала. Чтобы даже в душе тебя допекала. Каждую минуту. Каждый час. И не один год. Есть?
Николай Петрович задумался, отогнал ластившегося к нему солнечного зайчика, взял со стола ручку и обвел заглавные буквы: Р-Е-Ш-Е-Н-О.
— А у меня есть, — не дождавшись ответа, продолжал Дудкин. Рывком ослабил узел галстука. — Моя дочь. Понимаешь?
— Толик, — сказал Николай Петрович, — ну что я могу сделать, если она…
— Подожди, — отмахнулся толстячок, — дослушай. Помнишь, как в школе мне говорили, мол, улицу мести будешь. Дудкин — двоечник. Дудкин — не догоняет. Дудкин — примитив. Помнишь?
— Ну что ты!?
— А то! — толстячок стукнул по столу печаткой. — Кто в городе первый кооператив открыл? А рестораны экзотические кто настроил? Значит, не дурак? Значит, понимаю? Умею? Значит, подход найти надо? Поверить?
— Толик…
— Я вот тебя спрашиваю, — не слушал Николая Петровича Толик, — для кого корячусь?
Николай Петрович молчал.
— Не хочу, чтобы она… Хочу, чтобы знала: что я верю. Вот!
Толстячок бухнул на стол увесистый конверт.
— Открой.
Николай Петрович вытряхнул из конверта несколько рисунков, два загранпаспорта, билеты на рейс «Эр Франс» и глянцевую брошюрку известной парижской академии искусств.

— Думаешь, легко? — спросил толстячок. — Думаешь, просто так?
— Как же она там учиться будет?
— Будет, — толстячок молитвенно сложил руки перед грудью. — Помоги, старина, по старой дружбе.
— Толик, — застонал Николай Петрович, — я же тебе говорил…
— Последний раз. Для свидетельства.
— Ладно, — вздохнул Николай Петрович. — Попробую.
— Спасибо, друг, — Дудкин вскочил на ноги, схватил руку Николая Петровича и затряс ее так, точно хотел оторвать. — Только чтоб почувствовала, что это не я. Что она сама может. Век в долгу буду. Век.
— Косилку достать сможешь? — остановил его Николай Петрович.
— Косилку? — переспросил толстячок. — Без проблем. Когда?
— И еще…, — директор замялся.
— Старик, — толстячок понимающе хлопнул бывшего одноклассника по плечу, — в любое время. Лучший столик накроем.
Экзамен по истории в 9 «-Д» шел второй час. Ассистент вела протокол, а Галина Вениаминовна, молодая историчка, строго следила за тем, чтобы никто не списывал. Ученики один за другим тянули билеты, готовились и выходили к доске. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже, но каждый худо-бедно отвечал, и только Дудкина безучастно глядела в окно, погрызывая выкрашенный в черное ноготь. Перед ней лежало три билета и пустой листок в линейку с перечеркнутым школьным штампом.
Увидев директора, ученики соскочили с мест. Николай Петрович замахал руками, усаживая их обратно, кивнул педагогам, чтобы продолжали опрос, и прямиком двинулся к Дудкиной.
— Ну, что? — спросил он, проглядывая вопросы билетов.
— Ничего, — ответила она, не отрываясь от окна.
— Не может быть, — недоверчиво покачал головой Николай Петрович. — Про Переяславскую Раду никогда не слыхала?
— Не-а.
— А про Первый Универсал?
— Чево-о?
— Ясно. А про освобождение Правобережной Украины от немцев?
— Фи, — скривилась Дудкина.
— Значит, ничего?
— Не-а, — повторила она и снова отвернулась к окну.
— Не может быть, — все еще надеялся директор.
— Может.
Подошла Галина Вениаминовна. От нее нежно пахло духами.
— Три билета взяла — все по нулям, — сказала она. — Придется оставлять на переэкзаменовку.
— Оставлять? — Николай Петрович изумленно глянул на учительницу.
На ее щеках проступил неровный румянец. Прядь пушистых волос выбилась из-под заколки и легким облачком колыхалась над щекой.
— Да, — сказала Галина Вениаминовна. — На переэкзаменовку.
— Зачем? — удивился Николай Петрович.
— Она ничего не знает!
— Это не так, — решительно сказал он. — После стольких лет обучения школьник не может ничего не знать.
Галина Вениаминовна развела руками. Николай Петрович заметил, что пальцы у нее тонкие, нежные, с беззащитно-розовыми овальными ноготками.
— Вы про «малтипал чойс» когда-нибудь слышали?
— Ответы на выбор?
— Да, — утвердительно кивнул Николай Петрович. — Один ответ неправильный, другой — почти правильный, а третий — единственно верный. Американская система, но может сгодиться и у нас.
— А бывает, когда правильных ответов нет? — вдруг вмешалась в разговор Дудкина. — Или когда все правильные?
— Вот видите, — Николай Петрович вскинул руку, — какие вопросы ученица задает. А вы говорите, ничего не знает.
Он повернулся к Дудкиной:
— Нет, правильным может быть только один ответ.
Немного подумал и добавил:
— По крайней мере, для тебя.
— Все это хорошо, — вмешалась историчка, — однако…
— Никаких «однако», — пресек возражения Николай Петрович и скомандовал Дудкиной: — К доске отвечать.
Она вразвалочку подошла к столу экзаменаторов и уныло уставилась в потолок.
— Итак, — сказал Николай Петрович, — я буду задавать тебе вопросы по всем трем билетам…
Дудкина вместе с Галиной Вениаминовной скептически посмотрели на него.
— … и давать три варианта ответов, — не обращая внимания на их скептицизм, продолжал Николай Петрович. — Ответишь на три вопроса правильно — получишь свой «уд.» и гуляй на все четыре стороны. Идет?
Дудкина пожала плечами.
— Вопрос первый, — откашлялся Николай Петрович. — Кто в 1654 году подписал договор о воссоединении в Переяславле?
— Откуда я… — начала было Дудкина.
— Слушай! — перебил ее Николай Петрович. — А. Французы и англичане. Б. Украинцы и русские. В. Китайцы и эскимосы.
— Можно повторить? — попросила Дудкина.
Николай Петрович повторил. Галина Вениаминовна приложила ладонь ко рту и отвернулась. Дудкина наморщила лоб, потерла подбородок, громко откашлялась и, наконец, выдавила из себя:
— Похоже, что Б.: украинцы и русские. У меня бабушка под Переяславлем живет. Там и тех, и других полно.
— Молодец, — похвалил Николай Петрович. — Вопрос второй: кто в это время был гетманом Украины? А. Джордж Вашингтон. Б. Нельсон Мандела. В. Богдан Хмельницкий.
— Можно без подготовки? — попросила Дудкина.
— Валяй, — согласился Николай Петрович.
Галина Вениаминовна поднялась и отошла к окну. Ее плечи мелко-мелко подрагивали. Ассистент уронила под стол ручку, наклонилась и долго ее там отыскивала.
— Богдан Хмельницкий, — выпалила Дудкина. — На конфетах «Вечерний Киев» — его памятник.
— Правильно, — согласился Николай Петрович. — Вопрос последний и самый трудный…
— А те чо, легкие были?
Вылезшая из-под стола ассистент прыснула и, зажав рот, бросилась из класса.
— Чего это с ней? — спросила Дудкина.
— Не обращай внимания, — сказал Николай Петрович. — Сосредоточься.
Дудкина чуть подалась вперед и приложила указательный палец ко лбу.
— Правобережную Украину в 1944 году освобождали части: А. Индейцев племени команчи. Б. Псы-рыцари Тевтонского ордена. В. 3-й Украинский и Воронежский фронт под командованием генерала Ватутина.
— Ну и вопросики задаете! — посетовала Дудкина. — Индейцы. Рыцари. Нет, скорее этот, как его… генерал.
— Правильно, — радостно вскочил Николай Петрович. — Три балла. Свободна!
— Только «тройка»? — обиженно посмотрела на него Дудкина.
— Как договаривались, — развел руками Николай Петрович.
— Ну как? — донеслись из коридора голоса дожидавшихся своей очереди девятиклассников. — Что так долго?
— Да, дирик все… — пробасила Дудкина. — Заваливал!
— Следующий! — крикнул Николай Петрович и подошел к Галине Вениаминовне. В ее глазах поигрывали веселые чертики, а уголки губ слегка подрагивали.
— Галина Вениаминовна, любезная, — откашлявшись, начал Николай Петрович. — А, собственно говоря, чем вы занимаетесь сегодня после экзаменов?
Галина Вениаминовна лукаво посмотрела на него.
— Не пойти ли нам вместе…
— А. В кино, — смеясь, сказала она. — Б. В ресторан. В. Просто погулять к морю? «Малтипал чойс»?
— Ага, — улыбнулся Николай Петрович. В открытое окно он видел, как на пришкольный участок въехала грузовая «Газель» с новенькой косильной машиной в кузове. — «Малтипал чойс».

У ВАС ЕСТЬ ПРАВО

Границу они перешли в районе Гранд Форкса, небольшого городка на канадской стороне. В лесу им не встретился ни наряд пограничников, ни проволочное заграждение, ни перекопанная полоса отчуждения: лишь два пятнистых оленя мирно щипали травку на залитом солнцем косогоре. Животные тревожно вскинули головы и навострили уши, но, увидев людей, снова вернулись к прерванному занятию.
«Страна непуганых идиотов», — подумалось Федору. Он бросил рюкзак на каменистый берег и расстегнул ветровку. Его сын Тима, в перепачканной лесной трухой курточке и ботинках с налипшей грязью, остановился рядом, обиженно надув губы. Метрах в тридцати от них по пояс в воде стоял рыбак. Его желтый комбинезон из прорезиненного материала мокро блестел на солнце. Бурливая речушка, наткнувшись на него, сначала недовольно брызгалась, завихрялась водоворотами, а потом, словно опомнившись, мягко огибала человека и спешила дальше.
— Что он ловит? — спросил Тима отца. Его капризная мина сменилась любопытством.
Федор постелил ветровку байковой подкладкой кверху и тоже посмотрел в сторону рыбака. Тот, словно дирижер, взмахивал удилищем и вычерчивал белой леской округлые узоры над водой.
— Форель, — ответил Федор. — На муху.
— Форель? — переспросил Тима. — Это типа ласкириков? Помнишь? Мы их ловили на Мартышке. С мамой и Танькой. В прошлом году.
Отец отвел глаза и, присев, стал развязывать рюкзак.
— Помнишь? — опять спросил Тима. — Плоские. Как ладошка. Мама их жарила потом.
Федор вытащил из рюкзака бумажный пакет с желто-красной «М» и небольшой термос.
— Ты еще думал, что Танькину каталку не протащим. А мы протащили. И она наловила больше всех. Забыл?
— Нет, — вздохнул Федор. — Только форель намного больше. Типа кефали.
— А-а, — понимающе сказал мальчишка и тоже вздохнул. На его лице снова появилось капризное выражение. — Я хочу домой.
— Садись на куртку и снимай ботинки, — велел ему отец, достав вслед за макдоналдсовским пакетом и термосом две пары шерстяных носков: одни большие, а другие маленькие, детские. — Ноги, небось, мокрые все.
— Я хочу домой, — повторил Тима, уже хныча, — к маме и Таньке.
Глаза мальчика налились слезами, которые, еще секунда, побежали бы вдоль тонкого, как у матери, носа, к уголкам таких же, как у нее, припухших губ.
— Я тоже хочу, — признался Федор.
Немного подумав, он вытащил из рюкзака красную книжку в старомодном переплете.
— Перекусим, чуточку отдохнем и пойдем дальше. Может, на хайвее кто-нибудь нас подберет.
Увидев книжку, Тима передумал плакать.
— А ты мне почитаешь? — спросил он. — Мы после Мексики не читали.
— Почитаю, — пообещал Федор и стал вытаскивать из хрустящего пакета гамбургеры. — Умойся в речке.
До Гранд Форкса их подвез пузатый драйвер1 в черной затасканной майке и с руками-поленьями, изрисованными от плеч до кистей сине-красными узорами замысловатой татуировки. Его трак2, похожий на железнодорожный локомотив, засвистел тормозами и, громыхнув всей своей многотонной тушей, встал около них, как только они вышли из леса и побрели вдоль хайвея.
Драйвер оказался немногословным.
— To town?3 — лишь бросил он из маленького окошка высоченной кабины и, получив ответ, кивнул в сторону двери: — Hop оn.4
Когда через полчаса они добрались до города, Федор протянул ему десять американских долларов. Больше у него не было. Драйвер оскалился, лениво отмахнулся от денег и сказал на прощанье:
— Good luck, buddy!5

Мобильный телефон иммиграционного адвоката Данилы Стогова, значившегося на визитке как Дэн Джи Стогофф, зазвонил «Турецким маршем» Моцарта.
— Еще нет, — ответил он по-русски. — Жду с минуты на минуту.
Как и договаривались, он ждал в придорожном кафе «Блю Джей» и уже допивал третий эспрессо. Время от времени Стогов поглядывал через окно на свой новенький, цвета бургунди, «Лексус».
Громоздкий трак съехал на обочину напротив кафе и затормозил, поднимая пыль и разбрызгивая по сторонам мелкую щебенку. Из него выпрыгнул Федор в застегнутой наглухо ветровке и c болтающимся за спиной рюкзаком. Он протянул руки к раскрытой дверце. На его безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо. «Все еще носит», — отметил Стогов и поднялся, чтобы видеть лучше. Федор снял с высокой подножки сына. Потом, поставив ребенка на землю, помахал невидимому в кабине водителю. Фура, прощаясь, мигнула поворотниками и, словно корабль из бухты, выплыла обратно на хайвей.
Федор огляделся, заметил нужное ему кафе и взял Тиму за руку. Данила Стогов помахал им со своего места.
— Как добрались? — спросил он, когда Федор с мальчиком уселись на дерматиновые подушки дивана напротив него. — Без приключений?
— Почти. В пустыне погранцы чуть не накрыли. Пришлось поваляться под кактусом.
— На границе Штатов с Мексикой такое бывает, — согласился Данила. — Зато здесь — красота.
— У тебя все готово?
Стогов открыл кожаный брифкейс и достал несколько заполненных бланков.
— Папа, я хочу мороженого, — попросил Тима.
— Я куплю, — поднялся Данила. — Тебе какое? Ванилу, клубничное или мятное?
— Манго, — ответил мальчик и достал из рюкзака большую красную книжку со «Сказками Пушкина».
— Окей, — «принял заказ» Данила. — А ты, Федя, что-нибудь съешь?
— Мы перекусили утром. Может, только кофе. Покрепче.
— Окей, — повторил Данила и кивнул в сторону бумаг: — Распишись, где я отметил.
— Когда они приедут?
— В десять будут здесь.
— Хорошо, — сказал Федор и стал расписываться в бумагах.
Данила ушел к стойке. Мальчик, раскрыв на коленях книгу на «Сказке о рыбаке и рыбке», тихо шевелил губами. Когда Стогов вернулся с кофе и мороженым, книга лежала рядом, а Тима, притулившись к отцовскому рюкзаку и чуть приоткрыв рот, тихонько посапывал.
— Умаялся, — объяснил Федор, — встали ни свет ни заря.
— У нас отоспится, — улыбнулся в ответ Данила. — Лиза все приготовила. Целую неделю игрушки подбирала.
— Спасибо, — поблагодарил Федор и взял кофе. — Что дальше?
Данила посмотрел на парковку. Свернув с хайвея и вспыхивая проблесковыми маячками, на нее заруливали два полицейских крузера6.
— Приехали, — сказал он. — Через два-три дня тебя освободят под залог.
— А потом?
— Потом поживете до суда у нас. Места хватит.
— Какие у нас шансы, Данила?
— Гарантировать трудно, но, думаю, хорошие, — успокоил Стогов. — Ты привез, что я просил?
— Да, — ответил Федор и достал из потертого портмоне газетную страницу, сложенную в несколько раз.
Данила развернул ее и прочитал заголовок: «Кровавые разборки: за мужей отвечают жены и дети». На крупнозернистой фотографии: инвалидная коляска, валяющаяся на земле, и темная лужица крови вокруг нее.
Полицейские крузеры сонно подкатили к входу в кафе, аккуратно припарковались и выключили мигалки. Из одного вышел высокий мужчина в темно-синей форме королевской конной полиции, а из второй — хрупкая девушка-азиатка в фуражке, черном бронежилете и брюках с желтыми лампасами.
— Можно я сам отнесу его в машину? — спросил Федор.
— Сейчас узнаю.
Он что-то сказал по-английски полицейскому, и тот согласно кивнул.
Федор бережно положил Тиму на заднее сиденье «Лексуса». Мальчик на мгновение проснулся, облизнул губы и пробормотал:
— Крючки для форели другие, — но тут же снова закрыл глаза и засопел.
— Почитай ему на ночь, — тихонько, чтобы не разбудить сына, закрыл дверь Федор и протянул Даниле книжку в красном переплете. — Минут пятнадцать. Он любит.
— Не волнуйся, обязательно почитаю, — дал слово Стогов.
Подошедшая девушка-полицейский тонкими пальчиками отстегнула от пояса наручники. Федор завел руки назад. Она щелкнула замками и что-то спросила.
— Не туго? — перевел Данила.
— Пойдет, — хмыкнул в ответ Федор.
Удовлетворенно кивнув козырьком фуражки, девушка принялась зачитывать его права:
— You have the right to remain silent…
— У вас есть право хранить молчание…

ПРЕДСТАВЬТЕ СЕБЕ

Для женщин я — человек бесперспективный, и только круглая идиотка может влюбиться в меня. Но ведь нашлась такая! Толстая канадка Дженнифер. Или по-домашнему — Джен.
—- Рейс 146 авиакомпании «Эр Франс» из Парижа задерживается по метеоусловиям, — усталым голосом объявляет диктор.
Я смотрю на табло. Мигают буквы и цифры: «до утра, до утра, до утра».
Люди устраиваются на ночь: подставляют под ноги чемоданы, подкладывают под головы сумки, вставляют в уши белые наушники ай-подов и засыпают. Я смотрю на часы. До последнего автобуса домой остается сорок пять минут. Может, поехать, выспаться, а утром прибыть на своих колесах?
Дело в том, что у моего «Фордюшки» загнулся аккумулятор. Я обнаружил это утром. Выругался и вызвал такси, чтобы добраться до автовокзала. Оттуда три раза в день в аэропорт ходят автобусы. Знаю точно. Сам провожал Джен, когда она ездила на каникулы домой. Потом встречал и снова провожал, когда закончилась ее командировка в нашу школу.
А теперь она опять приезжает. Была по делам в Париже и решила меня навестить. Лета ведь три часа всего.
Пока ждал такси, позвонил Игорьку, моему товарищу по армии. Мы вместе служить начинали. Только он отмотал весь срок, а меня после учебки комиссовали. Теперь в одной школе работаем.
Дозвонился ему и попросил аккумулятор подзарядить, а заодно разрешил по делам семейным на рынок смотаться. Жена у него новая, молодая.
Я еще раз гляжу на часы и направляюсь в бар. По пути тренькает мобильник.
— Алло, — говорю я и слышу голос Джен.
— Привьет, — хихикает она в трубку, довольная, что дозвонилась и смогла что-то сказать по-русски.
— Привет, — говорю я. — Ты где?
Она молчит, отчаянно вспоминая, как сказать, потом снова хихикает, словно извиняясь, и лопочет по-английски:
— В Париже. Рейс отложили до утра. А ты?
— В аэропорту.
— Будешь ждать всю ночь?
Я смотрю на часы. До последнего автобуса двадцать пять минут.
— Я приготовила сюрприз. Хэллоу?
Связь обрывается.
Я отхлебываю из рюмки бренди. Минутная стрелка перескакивает на одно деление. Еще можно успеть. Всматриваюсь в ночные окна аэровокзала, по которым струями бежит вода. До кассы автостанции метров шестьдесят. Две распашные двери и семь бордюров: четыре обычных и три высоких. Плюс лужи шириной в Черное море.
Я прикрываю глаза. Так мне легче думать о толстухе Джен.

***

Все началось два года назад, когда меня вызвала к себе директриса.
Екатерина Семеновна, молодящаяся женщина с прямым каре вместо традиционной «гульки», ходила из угла в угол и потирала руки.
— Добыли «аймаки»? — в надежде спросил я.
— Нет, — сказала она, — в компьютерах отказали, но…
— Что?
— К нам присылают иностранного специалиста – канадку.
— Вместо компов? — спросил я, но воодушевленная Екатерина Семеновна иронии не поняла.
— В десятых будет преподавать английский и компьютеры.
— И..?
— Я сказала заведующей, что у нас машины в порядке.
— Но Екатерина Семеновна.., — начал было я, однако директриса не дала закончить:
— Пора на международный уровень выходить. Не все же этим задавакам из спецшколы, пусть знают!
Я вздохнул. Когда Екатерина Семеновна в таком настроении, спорить с ней бесполезно.
— Но это не все, — продолжала она. — На вас возлагается… — здесь Екатерина Семеновна многозначительно подняла указательный палец, — помощь в жизнеобеспечении иностранного специалиста.
— На меня?
— Я сказала в РОНО, что вы свободно говорите по-английски.
— Екатерина Семеновна! — запротестовал я.
— Не прибедняйтесь, — твердым тоном сказала директриса. — Вы же на курсы ходили.
Это правда. Последние пять лет я занимался английским, чтобы читать компьютерные журналы, а однажды, когда в район приезжала иностранная делегация, переводил заведующей РОНО.
— А наши англичанки?
— Без опыта общения, — отрезала Екатерина Семеновна.
— Ну, а Игорь Олегович? — не сдавался я. — Он тоже на курсы ходил.
— Вы что? — директриса вытаращила глаза. — У Игоря Олеговича два развода и третья жена. Международных осложнений не хватало!
Что правда, то правда, Игорек к женскому полу слаб.
— Вы хотите сказать…?
— Прошу вас, — Екатерина Семеновна театрально приложила ладони к груди, — жизнь есть жизнь. Игорь Олегович — одно. Вы — совсем другое.
— Кроме того, — она сделала паузу, — у вас иномарка.
— Старый «Форд».
— Не важно.
Она подошла поближе и склонилась надо мной:
— Мне сказали, что эти иностранцы ужасные привереды.
Короче, я согласился взять опеку над канадкой.
Дженнифер оказалась белозубой, дородной хохотухой. В школу она явилась в шортах, красном свитере и бейсболке. Это при наших-то порядках: cветлый верх — темный низ, юбки не выше колена, колготы исключительно телесного цвета, никакого макияжа и абсолютно, просто абсолютно, никаких брюк. Так что, математички и литераторши закатили глаза, а пожилые училки начальных классов насупились, увидев канадку. Когда же она стянула бейсболку и оказалась стриженой, точно солдат в учебке, по школе пошел ропот.
— Я так нарочно, — сообщила Дженнифер. — Чтобы не думали, что я cute7 и только.
Я посмотрел на складки под мышками, которые не мог скрыть даже свитер, на рыхлые ляжки и тяжелый зад. Она перехватила мой взгляд и засмеялась. Потом протянула руку:
— Называй меня Джен. По-простому.
Рука у нее оказалась прохладной, хрупкой, с длинными пальцами и овальными ногтями.
Первые два месяца мы не вылезали из кабинета информатики. Джен оказалась настоящим компьютерным «гиком», так что общий язык мы нашли без труда.
Конечно, в мой образцовый кабинет она мигом натащила ярких журналов, цветных маркеров, географических карт и календарей с канадскими красотами, развесила все между стендов, вокруг доски и даже на двери.
Я не возражал. Раз надо, значит — надо, тем более, что десятиклассники на уроки ходили с удовольствием.
А по поводу Игорька Екатерина Семеновна ошиблась. Он в упор не видел в толстухе Джен ничего, кроме своего в доску парня. Называл ее Женькой, приглашал рыбачить, пить пиво и катать биллиардные шары.
Однажды позвал нас к себе домой на рыбный пирог.
— Я сказал своей, — шепнул мне в прихожей, — что у тебя с Женькой шуры-муры.
— Ты что совсем, да? — вспылил я и покрутил пальцем у виска.
— Тшшш! — Игорек приложил ладонь ко рту.
— Она к табуретке ревнует, а тут иностранка в школе. Понимаешь?
— И?
— А так увидит, что у нее с тобой тра-ля-ля, успокоится.
Весь вечер я подыгрывал Игорьку, но самое удивительное, что и Джен тоже подыгрывала ему. Она то громко смеялась моим шуткам, то вдруг краснела, когда наши взгляды встречались, то затихала, о чем-то глубоко задумываясь. Короче, полное вхождение в образ.
— Игор, — сказала Джен, обнимая на прощание жену Игорька, — шастлывый.
— Конечно, — согласился тот, целуя жену в щеку.
— У меня даже яичница пригорает, — Джен перешла на английский. — А о диете или парикмахерской… — она досадливо махнула рукой.
— Влюбишься, — ласково потрепала ее по плечу жена Игорька, — все мигом наладится.
Мы засмеялись.
Прошло еще несколько месяцев, и случилось то, что изменило мою жизнь.
В тот вечер я засиделся в школе. Полетело два компа, а утром назначили открытый урок. И не простой, а интегрированный: информатика и английский. Екатерина Семеновна решила отличиться и окончательно утереть нос спецшколе.
Джен давно ушла домой, а я все еще сидел над разобранным железом, когда позвонил Игорек:
— Рвануло! У Женьки…! Газ…!
Как я домчался и как вскарабкался на высокое крыльцо, не помню. Все было, словно на видике, когда пленку быстро перематывают вперед.
Дверь в квартиру оказалась распахнутой, сквозняк из пустого окна шелестел на полу газетой, а на стене висели бородавки налипшего теста.
— Грохнуло, точно фугас, — сказал Игорек.
— Где Джен?
— Сразу смекнул, — не слушал он, — и бегом к ней.
— Где Джен? — закричал я.
— Там, — Игорек кивнул на дверь в спальню и продолжал: — Залетаю, а здесь вонища, пылища, и Женька орет…
Я не слушал. Я пробирался в комнату.
Джен сидела на кровати, закрыв лицо руками, и громко всхлипывала.
Я взял ее руки и попытался оторвать их от лица.
— No, no, no, — не давалась она.
— Да ничего такого, — успокоил Игорек. — Ресниц и бровей, конечно, как не бывало. Челки тоже, а так все окей.
За полгода Джен отрастила волосы и очень гордилась челкой.
— No, no, no, — продолжала она по-детски всхлипывать.
Я обнял ее вздрагивающие плечи и прижал к себе.
— Говорит, кексы решила испечь, — продолжал Игорек. — Газ включила, отвлеклась, спичку сунула — бах!
Я гладил Джен по спине и повторял, точно заведенный:
— Все в порядке, моя хорошая. Все в порядке.
А потом вдруг запел:
«В траве сидел кузнечик, в траве сидел кузнечик.
Совсем как огуречик, зелененький он был.
Представьте себе, представьте себе,
Зелененький он был…»
Игорек покачал головой и вышел из комнаты.
Постепенно Джен обмякла и перестала всхлипывать. Она сидела, спрятав лицо у меня на груди, точно ища там защиты и покоя.

***
Тренькает мобильник, и я открываю глаза.
Буфетчица дремлет за стойкой, положив голову на руки, сложенные, как у школьницы за партой. В стеклянной витрине лоснится жирным боком копченая курица. Рядом с ней пара пустых тарелок с опрокинутыми ценниками. Я зеваю. Передо мной порожняя рюмка и блюдце с хлебными крошками. Я потягиваюсь и снова зеваю. Мобильник тренькает еще раз.
— Привет, — слышу голос Игорька. — Ты где?
— В баре.
— Женькин самолет приземлился, — говорит он.
Мою сонливость мигом сдувает, и я слышу, как деловито объявляются рейсы, как радостные пассажиры снуют в проходах межу пустеющими креслами, катят сумки на маленьких колесиках, толкают блестящие тележки с поклажей.
— Игорек, ты-то как здесь?
— Приехал. На твоем драндулете, — говорит он.
— Надо торопиться, — волнуюсь я. — Можем Джен пропустить.
— Не-е, — отвечает Игорек, — я все узнал. Цветы даже успеем купить.
Стучу себя по лбу:
— Как же я-то забыл!
Через полчаса он подкатывает мое кресло-каталку к стеклянным дверям, через которые выходят пассажиры рейса из Парижа. Я тереблю в руках цветы, всматриваюсь в лица, вижу Джен и не могу поверить глазам. Она, стройная, в черненьком, точно француженка, беретике и модном пальтишке, видит меня, улыбается, срывает беретик и машет им, а волосы, мягкие, волнистые, падают на плечи и растекаются блестящими струями.
Игорек смеется и толкает каталку ей навстречу.

ВЫЖИТЬ

— Что это? — лицо полковника Тропова стало наливаться кровью. — Я тебя спрашиваю!
— Герр полковник, — немец-портной уронил невтачанный рукав нового мундира и никак не мог наклониться, чтобы поднять его.
— О, Господи! — причитал он, нелепо сгибался в пояснице и отставлял вбок деревянный протез.
Полковник, в сметанном мундире со штрихами портняжного мела и белыми нитками, держал на вытянутой руке слегка потускневшую бляху и совал ее в лицо портного.
— Товарищ полковник? — за штору примерочной заглянул капитан Навихович.
— Глянь, — гремел Тропов, — что у гада!
Он протянул капитану бляху. На потускневшем от времени металле орел со свастикой держал в когтях полуостров: «Krim 1941–—-1942».
— Понимаешь? — прерывисто дышал Тропов.
— Так точно, товарищ полковник, — ответил Навихович. — «Крымский щит», нарукавный знак. Награждалась 11-я армия Манштейна и 3-я румынская Антонеску.
— Севастополь, — полковник Тропов с треском сорвал с себя недошитый мундир и швырнул его на пол.
— Простите, герр полковник, — бормотал немец, пряча глаза, — дети… Не уследил… Играли…
— Мыс Херсонес, — Тропов рванул на груди нательную рубашку и обнажил шрам, похожий на бугристую дорожку. — Да я тебя…
Он замахнулся, и немец испуганно вжал голову в плечи.
— Навихович, — разжал кулак полковник и ткнул в старый френч, — идем отсюда.
Полковник застегнул непослушными пальцами тугие крючки на воротнике, скрипнул сапогами и, отфутболив в сторону лежавший бесформенной кучей мундир, вышел из примерочной.
— Поехали, — скомандовал он шоферу, тяжело усаживаясь рядом. Капитан Навихович, державший под мышкой кожаную папку, запрыгнул на заднее сиденьие, когда «виллис» уже тронулся.
Они покатили по узенькой улочке, мощенной красным булыжником. Мимо почти сказочных домиков с остроконечными крышами и стрельчатыми окнами, мимо палисадников с распустившимися цветами и аккуратно постриженными кустиками, мимо испуганно останавливающихся и снимающих шляпы немцев, мимо выстроившихся у водопроводной колонки женщин, мимо танков, стоявших на площади, и красного флага, развеивающегося у здания бывшей городской управы.
Полковника раскачивало на неровностях мостовой, развороченной танковыми гусеницами, и он хватался за поручень, чтобы не вылететь из машины, ругался, точно сплевывал, и невидящим взглядом смотрел вперед.
— В комендатуру? — спросил Навихович.
— Что? — не понял Тропов, но потом отрицательно замотал головой: — В замок.
***
Солнце слепило, вспыхивая в набегавших волнах и выбеливая жаром прибрежные скалы. Чайки, словно бинты на ветру, кружили над обрывистым берегом, каменистой полоской тянувшимся вдоль моря, пикировали, устраивали галдеж и драки.
Хотелось спать. Хотелось тишины. Хотелось, чтобы все закончилось.
Лейтенант Тропов в расстегнутой гимнастерке сидел на круглом валуне, наполовину ушедшем в песок, и смотрел, как прибойная волна шуршала галькой и облизывала сбитые носки его задубевших сапог. Пот липкими струйками скатывался из-под пилотки и, пробиваясь сквозь брови, разъедал глаза.
Уцелевшие бойцы полулежали на каменистом пляже и смотрели в море, в горящую на солнце синеву, постепенно сгущавшуюся к горизонту почти до полной черноты. Время от времени они переводили взгляд на небольшой бревенчатый причал, но потом снова устремляли свои взоры в море.
В отличие от рядовых красноармейцев, лейтенант Тропов в горизонт не всматривался и кораблей не ждал. Он понимал, что они не придут.
После того, как немцы прорвали оборону и взяли Инкерманские высоты, а вслед за ними Сапун-гору и Малахов курган, судьба крепости была решена.
Разодранные, ополовиненные, а кое-где уменьшившиеся вчетверо, войска измученно откатывались к скалистым загородным бухтам, надеясь на то, что прорвавшиеся эсминцы снимут их с берега. Немецкие самолеты с методичным остервенением бомбили отступавших, оставляя после себя разбросанные вдоль берега трупы. При виде тысяч плетущихся солдат и пустого моря лейтенант понимал, что за ними никто не придет.
Добравшись до мыса, после которого отступать стало некуда, лейтенант Тропов отдал приказ роте отдыхать, а сам уселся на валун, опустив ноги в воду. Он обреченно разглядывал, как маленький краб-паук бочком пытался перебраться через его сапог, чтобы спрятаться в расщелине под камнем. Это почти удавалось, но каждый раз волна опрокидывала крабика и возвращала его на прежнее место. Он отчаянно дергал клешнями, переворачивался и снова устремлялся к сапогу лейтенанта.
Тропов слышал, что два дня назад последним транспортным «Дугласом» улетел на большую землю командующий флотом, оставив вместо себя командира Приморской армии. Он знал, что день спустя нового командующего забрала последняя подводная лодка, уходившая на Кавказ. Руководить обороной остался другой генерал, но и он ушел на «морском охотнике», приказав остаткам армии сражаться до последнего и в плен не сдаваться.
Тропов все это знал, как и то, что скоро им всем придется умереть.
***
— Товарищ полковник, — Навихович дотронулся до плеча Тропова. — Список.
Он протянул полковнику раскрытую папку.
— Венецианские зеркала XIV века.
— Сколько? — спросил Тропов.
— Четыре штуки.
— Коллекция картин малых голландцев…
— Почему «малых»? — перебил полковник.
— Такое название, — объяснил Навихович. — Картины по размеру маленькие. Пейзажи, интерьеры, бытовые сюжеты. Рейсдал, Доу, ван дер Нер.
— Ценные?
— Очень.
— Еще что?
— Пятнадцать бочек рейнского и мозельского, обстановка… В общем, все как просили.
— А насчет эшелона? — поинтересовался Тропов.
— У нас целый вагон, так что и машину погрузим, и остальное.
Неделю назад капитан Навихович свез в родовой замок баронов фон Кенингов то, что велел добыть полковник Тропов: старинные зеркала для командующего фронтом, мебель начальнику штаба армии, коллекционное вино комдиву и, конечно, машину для самого полковника.
Не просто автомобиль, а настоящий кабриолет «Майбах SW-38». Шесть цилиндров и сто сорок лошадей под капотом, полуавтоматическая коробка передач, мягкий складной верх, ярко-красный салон из натуральной кожи, приемник «Телефункен» и еще тысяча разных штучек.
— Авто понравится, — убежденно говорил Навихович. — Произведение искусства.
— Ты вот что, — полковник вернул ему список, — скажи, откуда про «Крымский щит» знаешь?
— Э-э.., — смутился капитан. — В историческое время живем. Через десяток лет… Короче, пленных расспрашивал. Коллекционирую.
— И много расспросил?
— Про «Крымский щит»?
— Про него.
— Почти все. К примеру, было несколько золотых экземпляров. Один у румынского маршала Антонеску, и точно такой же ко дню рождения у Манштейна. А еще…
— Себе в коллекцию нашел?
Капитан Навихович замялся.
— Говори, — строго приказал полковник.
— Так точно, — признался Навихович. — Военный трофей.
Полковник Тропов покачал головой, но ничего не сказал.
***
— Корабли! — услышал лейтенант крик и оторвался от настойчивого крабика, штурмовавшего сапог.
Отдыхавшие солдаты вскочили на ноги и, приложив ладони к глазам, смотрели в море. Там появилась сначала одна, а потом еще две точки.
— Корабли! Наши! Ура!
Точки увеличивались в размерах и приближались к скалистому берегу.
Солдаты вскакивали, забрасывали на плечи вещмешки, подхватывали винтовки и, спотыкаясь, бежали к бревенчатому причалу. Из неглубоких известковых пещер, служивших укрытием при бомбежках, вылезали все новые и новые люди, перемазанные с ног до головы мелом и пылью. Они присоединялись к толпе у входа на причал.
Красноармейцы лейтенанта Тропова тоже поднялись и начали собираться. Лейтенант, не переставая всматриваться в катера, сделал им знак оставаться на месте.
Тем временем толпа солдат около узкого причала густела. Дорогу ей преграждала охрана во главе с офицером-сапером. Красный от напряжения, с вздувшимися венами на шее, он что-то кричал и размахивал выхваченным пистолетом. Потом несколько раз выстрелил в воздух, но это никого не остановило.
Толпа смяла охранение, погребла под собой саперного офицера и загрохотала сапогами по дощатому настилу причала.
Первые добежали до края, уперлись в деревянное ограждение и остановились. В них тараном врезались бегущие сзади.
Под напором тел доски затрещали, ограждение закачалось и отвалилось бортом перегруженного грузовика, увлекая за собой людей.
— В укрытие, — закричал лейтенант бойцам.
На мачте переднего катера взвился трехцветный итальянский флаг с гербом посередине. Матросы на его баке разворачивали крупнокалиберный пулемет.
— Тах-тах-тах, — застучал он, словно вбивая гвозди.
— Тах-тах-тах, — вторили ему пулеметы идущих следом катеров.
На причале убитые падали под ноги уцелевшим, кто-то прыгал в море, кто-то просил помощи, кто-то стрелял по катерам. Подломилась опорная свая, и причал завалился набок, сбрасывая оставшихся на нем солдат.
Катера сделали еще пару заходов и, развернувшись, ушли в море.
Лейтенант, чертыхаясь, встал с земли. Его бойцы тоже поднимались и отряхивались.
— Немец на подходе, — сказал лейтенанту старшина-здоровяк. — Где оборону держать будем?
— Здесь, — ответил Тропов и показал глазами на груду валунов, словно специально сложенных стеной по верхнему краю берега. — Больше негде.
Старшина проследил за его взглядом и согласно кивнул.
Лейтенант оправил под ремнем гимнастерку.
— Пусть письма напишут перед боем, — сказал он, доставая из кармана папиросы и предлагая их старшине: — Последние.
Потом посмотрел на часы, подарок мамы в день выпуска из училища.
— Времени — пятнадцать минут.
— Слушаюсь, — козырнул старшина.
Лейтенант Тропов сел на камень, устроил на коленях полевую сумку и достал из нее огрызок карандаша. Карандаш был сломан. Лейтенант вздохнул и еще раз посмотрел на часы.
***
Мелкий гравий захрустел под колесами, когда «виллис» въехал в тополиную аллею, ведущую к замку баронов фон Кенингов.
— Ты охрану выставил? — спросил Тропов у Навиховича.
— Должна прибыть через пару часов, — ответил тот. — Там смотритель остался. Я сказал, что мы приедем.
— Охрану выставить, — рассердился полковник.
— Да кто возьмет? — оправдывался Навихович. — Тяжелющее все.
— Ты наших не знаешь? — продолжал сердиться полковник. — Растащат за милую душу.
Чтобы перевести разговор на другую тему, капитан Навихович спросил:
— Товарищ полковник, а как вам удалось выбраться из Севастополя?
Тропов отвернулся. Помолчал. Потом приказал водителю остановиться и вылез из «виллиса».
— Перекур, — сказал он.
— У меня «Echt Orient», — протянул ему раскрытую пачку Навихович. — Трофейные. Пятый номер.
— Нет, — отмахнулся от сигарет полковник, — я свои.
Нахмурившийся, он облокотился на капот «виллиса», прикурил от зажигалки капитана и глубоко затянулся.
— Бомбили нас так, — сказал он, — что головы не поднять. С моря, с суши, по кромке обрыва. А чуть перестанут — тишина. Только волна плещет. Ласковая такая, летняя. Под скалу уходит, чмокает, а оттуда — вся в крови.
Полковник помолчал, сделал еще пару затяжек.
— Старшина мой за бойцами следил. Винтовка у него снайперская. Кто руки вверх и на кручу — бац, и готов. Девчонка, помню, к нему подползла. Гражданская. «Дяденька, — говорит, — застрелите меня, страшно очень. Все равно убьют».
— А вы? — спросил Навихович.
— А я, как дурак, на часы смотрю. Сколько жить осталось, думаю. Мать вспоминаю.
Полковник сделал последнюю затяжку. Бросил окурок на землю и раздавил ногой.
— Ранило меня. Потом контузило. Когда очнулся, немцы пленных к виноградникам отогнали. В ком евреев признавали — сразу на расстрел. Чистили. Другие по полю ходили и добивали тяжелых, которые подняться не могли.
Тропов вздохнул. Снял фуражку и вытер платком вспотевший лоб.
— Ко мне двое подошли, — продолжал он. — Автоматы на шеях, рукава закатаны, каски по самые глаза. Я мертвым притворился. «Жассы», — скомандовал старший, пацан совсем, но с гефрайтерской нашивкой, и рядовой, пожилой такой, присел, чтобы часы снять. Я глаза сдуру и открыл. Он перепугался, но затвор не передернул. «Таг, — сказал. — Тихо». Отнес часы гефрайтеру и ушел, не оглядываясь. Пожалел, видать.
— А потом?
— Ночью к морю спустился. Жуть. Помню плот из мертвецов. Несколько сотен. Старшина мой лицом вниз. А рядом — девчонка гражданская с платьем на голове. Между ног у нее — ребятенок. Я к ним подобрался и у старшины фляжку с ремня снял.
— А дальше?
— Не поверишь, нашел бревно от причала и поплыл.
— Да ну!
— Точно тебе говорю. Через два дня подлодка подобрала. Без сознания был.
Полковник прислушался.
— Что это? — спросил он и подался к дверце «виллиса».
За деревьями стрекотали выстрелы.
— В замке, — крикнул Навихович.
— Заводи, — приказал полковник водителю и достал спрятанный под задним сиденьем автомат.
— Пьяный вдрабадан! — орал капитан Навихович и волок за шиворот едва державшегося на ногах сержанта в пилотке, съехавшей на затылок, и шинельной скатке через плечо. — По венецианским зеркалам! Четырнадцатого века! Из автомата!
— А что, — едва ворочал языком сержант, — я ему: «Ур?», а он мне: «Ур шон, камерад». Часы, мол, сдал. Фашист! Я и полоснул по зеркалу.
— Не по зеркалу, — тряс сержанта Навихович, — а по всем четырем!
Из-за спины капитана испуганно выглядывал немец-смотритель и бормотал невнятное по-немецки.
— Говорит, что мародер, — перевел Навихович. — Варвар.
Полковник Тропов исподлобья взглянул на тщедушного немца, и тот попятился к двери.
— Что там? — спросил полковник, показав на вещмешок понурого сержанта.
— Да так, — отмахнулся капитан, — дребедень всякая.
Он развязал горловину и принялся высыпать из мешка содержимое. На пол со звоном упало несколько зажигалок и десяток авторучек, вывалились американские игральные карты с полуобнаженными девицами, а потом бомбочками посыпались трофейные часы. Они сыпались, сыпались и сыпались, раскатываясь по полу. Серебряные «Сильвана» и хронометры «Ханхард», с одной кнопкой для вермахта и двумя — для люфтваффе, часы на кожаных ремешках и золотистых цепочках, большие и маленькие, женские и мужские. Казалось, ни конца им не будет, ни края.
Полковник, не отрываясь, смотрел на драгоценную россыпь, лежавшую у него под ногами.
— Сколько их? — спросил он сержанта.
— Не считал, товарищ полковник, — ответил, покачиваясь, будто на ветру, сержант. — Может, восемьдесят, а может, и сто.
— А зачем тебе столько, солдат? — спросил полковник.
— «Жассы», — копируя немецкий выговор, захихикал сержант, — нравятся. — Потом с трудом вскинул голову и добавил: — Товарищ полковник, мы же победили. Теперь все ихнее — наше. Бабы, часы, велики…
Полковник присел к лежавшему поблизости золотистому диску, нажал на кнопку, часы открылись и заиграли Штрауса. Нажал еще раз, и мелодия поменялась.
Он присмотрелся к внутренней поверхности крышки, где тонкой готической вязью была выгравирована надпись по-немецки.
— «В день рождения сыну от мамы», — перевел Навихович.
— От мамы, — повторил полковник и посмотрел на стоящего перед ним сержанта. — Где взял?
— У фрица, — пробормотал сержант. — Заберите, если нравятся.
— Да замолчи ты, — пхнул его в бок капитан Навихович. — Под трибунал пойдешь.
— Немца кокнул? — спросил Тропов.
Сержант засопел, поправил заскорузлыми пальцами пилотку и, казалось, мгновенно протрезвел.
— Пацан был совсем, — сказал он. — Раненый.
Облизал губы, кашлянул и выдохнул перегарно:
— Отпустил к ебене матери… Пожалел.
Полковник понимающе кивнул, сгреб часы в мешок и сунул его сержанту.
— Пошел отсюда!
Сержант и капитан Навихович непонимающе переглянулись.
— Вон! — заорал Тропов, и сержант припустил к выходу, прижимая вещмешок к груди.
Подъехала машина из комендатуры. Грохнули парадные двери, и в комнату вошел лейтенант с тремя автоматчиками из комендантской роты.
— Здравия желаю, товарищ полковник, — гаркнул он, вскидывая руку к козырьку.
— Выставьте охрану, — приказал полковник и повернулся к Навиховичу: — «Майбах» на станцию перегони и проследи, чтобы погрузили, как надо, а зеркала для командующего надо найти новые. И еще… — он помолчал немного, — золотой «Щит» мне отдай. Себе другой найдешь.

1. От англ. «Multiple Choice» – многовариантный выбор.