Отрывок из книги “Кладбище коммунаров”

И заставили проходящего некоего Киринеянина Симона,
отца Александрова и Руфова, идущего c поля, нести крест Его.
Евангелие от Марка, 15:21

Вместо пролога

Глава первая

Глава вторая

Вместо пролога

– Астахов, прекрати! – Клавдия Артёмовна колотила в дверь школьного радиоцентра. – Сию минуту!

Десятиклассник Санька Астахов слушал, притаившись в маленькой прихожей между металлическими стеллажами с черно-белыми проводами, деталями от лингафонного кабинета и другим хламом на всякий случай…

Два раза в неделю радиоцентр выпускал школьные новости, запланированные, проверенные и скучные.На них, как на фоновую музыку, редко кто обращал внимание. Другое дело теперь:

«… Всем! Всем! Всем! Товарищи, прослушайте обращение, с которым мы намереваемся выступить по радио и телевидению. Наша цель – поднять голос правды… Наш народ достаточно пострадал и продолжает страдать из-за своего политического бесправия…»

– Э-э-эх,- услышал Cанька директрису, бросившуюся на таран.

Дверные доски хрустнули, петли застонали, из-под филенки вывалился кусок штукатурки.

Санька потянулся к здоровенному ключу, торчавшему из замка, стиснул его пальцами и попытался провернуть еще раз. Ключ, тяжелый и прочный, не поддавался. Санька нажал на него так, что головка впилась в кожу. Замок скрипнул и ключ с натугой провернулся.

Санька откинулся к стене, облизал сухие губы. Не ключ, а лом, – подумал он. – Таких уже не делают. Этот да еще один, у военрука, остались с допотопных времен. Наверняка, помнят и отца, и маму, и даже Волхонцева. Хотя…нет, ключи ничего не помнят. Только люди.

После неудачной попытки высадить дверь директриса затихла. Санька слышал, как она тяжело, со свистом всасывала воздух. В промежутках между ее вдохами и выдохами из классов доносилось эхо работающего радио, хлопанье дверей и злое цоканье каблуков Галифе, классной руководительницы 10-А.

– Выключить немедленно! – кричала она. – Без разговоров!

Санька усмехнулся. Он знал, что ретрансляторы висят под самым потолком, а это в их школе без малого три метра, так что даже со стула не дотянуться. Лестница-переноска, единственная на всю школу, притулилась в углу радиоцентра. Дружище Ерш обо всем позаботился.

– Ну, хорошо, – просипела снаружи директриса. – Добился. Что теперь?

Санька молчал.

– Прошу, – взмолилась она, – выключи. Никто не узнает.

Клавдия Артемовна сухо закашлялась, точно поперхнулась словами, с трудом перевела дыхание:

– Мне до пенсии меньше года. За такое … Отца твоего не вернуть. Маму тоже.

Санька приложил ухо к двери.

– Пожар в больнице случился, – продолжала директриса. – Вчера. Мама твоя погибла.

Санька откинулся, словно обжегся услышанным, сдавил ладонями виски, замотал головой.

– Мы все устроим, – уговаривала директриса. – У меня знакомства в училище Нахимовском.

Давя стон, Санька стиснул зубы, сунул руку под пиджак и, выдернув из ножен отцовский кортик, со всей силы пырнул им в дверь. Потом еще раз, и еще, точно хотел пробить ее насквозь.

– Псих! – задохнулась за дверью директриса.- Совсем спятил!

«… мы не предатели Родины, а наше выступление носит чисто политический характер,- неслось из коридора. – Надо разбудить народ от спячки!..»

– Отключить электричество, – распоряжалась в коридоре Галифе. – Вика, ключи от щита.

И эта здесь, – скривился Санька. Ещё бы Рожнова с Волхонцевым, и все в сборе.

— Выломать надо, — предложила Галифе, пнув дверь в радиоцентр.

– Я буду ломать? – огрызнулась директриса.- Запасной ключ принесли?

– Нет, – сказала Галифе. – Даже слушать не стал.

Санька понял, что речь шла о Гильзе.

– Как это?

– А вот так, – злилась Галифе.

– Он еще пожалеет!

– Я ему сказала. А он: и без того, мол, жалею о многом.

– Клавдия Артемовна, – послышался Викин голос, – приехали!

Кого еще принесло? Санька метнулся в операторскую, стены которой для звукоизоляции были обклеены картонными ячейками из-под яиц. Маслянистый луч лампы выхватывал из полумрака бабинный «Сатурн». В эфир шла музыкальная вставка перед последней частью. Пели «Варяг».

Санька слегка раздвинул тяжелую драпировку на окне. Тонкий клинок света упал ему на грудь.

«Бам-бамбам-бам-бам», – зазвенела батарея под окном. Санька прислушался. Точки и тире наталкивались друг на друга, спотыкались и падали.

– Прием. Прием. Это Ерш. Ответь.

– Слышу тебя, – выстукал Санька. – Что там?

– Выгляни в окно.

Санька прильнул к щели в шторе. С третьего этажа школьный двор лежал перед ним, точно карта.

Под самым окном пятиклашки в синих фартуках тыкали ломом в утоптанную землю, ржавые лопаты валялись рядом. За густыми шелковицами виднелся край баскетбольной площадки. Туда, отфыркиваясь, подкатывали мотоциклы. Рожнов, в подбитой стальными заклепками куртке и бутсах, распоряжался кому и где парковаться. Навстречу ему, раскачивая бедрами, словно галион бортами, плыла Галифе.

– Увидел, – отбил Санька.

– Тикай, а то…

– Что с Диной? – перебил он.

– Труба…, ответил после паузы Ерш. – Она рассказала про рукопись.

– Никто не знает точное место, – скороговоркой отстучал Санька. – Я успею забрать.

– Беги, старик!

Астахов метнулся к окну. Ни рокеров, ни Галифе во дворе уже не было. Лишь пятиклашки, воткнув в землю лом, сгрудились вокруг оставленных без присмотра мотоциклов.

Музыка стихла.

«Да здравствуют герои БПК «Стойкий», не побоявшиеся восстать против лжи и лицемерия! Да здравствует свобода!»

Обрывок коричневой ленты шурша выбрался из магнитофонных головок и погнался за пустой бабиной. Санька щелкнул тумблером и выключил магнитофон. В радиорубке повисла густая, вязкая тишина.

Вот и все, повторил он про себя. Труба…

Захотелось спрятать лицо в ладони и, может быть, даже заплакать. Но слез не было, точно все уже выплакал.

Точка-тире-тире-точка, снова зазвенел по батарее Ерш. Беги!

Санька выглянул в предбанник. За входной дверью дружно скандировали: «Ррра-а-з. Ррра-а-з. Ррра-а-з»,- и бухали в неё чем-то тяжелым. После каждого удара дверь охала, и костяная рукоятка кортика упруго вибрировала на тонком клинке.

«Бух-бух-бух», – следовали один за другим удары. Многолетние слои краски лопались, обнажая древесную мякоть. Штукатурка кусками сыпалась на пол.

Санька вернулся в операторскую, задвинул щеколду и огляделся. Фанерный стол, стеклянные шкафы с магнитофонными лентами, три стула. Толку мало – дверь не удержат. Подошел к окну и рывком отдёрнул штору. Дневной свет полоснул по глазам. Зажмурившись, Санька вслепую распахнул окно. Через секунду его ноги свисали с карниза.

Дверь в предбаннике затрещала.

Неужели это со мной? – подумалось вдруг. — Десять дней… Только десять дней назад все было не так. По-другому! И сам я… Додумать он не успел. От двери отлетела сбитая щеколда.

Глава первая

За десять дней до произошедших событий, а именно в понедельник 29 августа 1983 года полковник Ким Тимофеевич Волхонцев прибыл в приемную генерал-лейтенанта Иванова по форме, не забыв пристегнуть два ряда колодок с правительственными наградами. Это были не «значки», а настоящие, как он их сам называл, «боевые» награды. Каждая – испытание на верность, когда решалось «да» или «нет». Каждая – подтверждение причастности к избранным, крутая ступенька наверх.

Волхонцев вспомнил, как он, девятиклассник, пришел в городское управление КГБ записываться в разведчики.

***

Громоздкое здание. Наглухо зашторенные окна. Неприступный бастион власти и мечты.

Шестнадцатилетний Волхонцев боялся, что его даже на порог не пустят. Пустили. Более того, дежурный внимательно прочитал заявление и вызвал сотрудника в штатском.

Волхонцев помнил, как заколотилось сердце: вот он, настоящий разведчик. Неказистый на вид, а ведь владеет приемчиками, чтобы любого одолеть. Но самое главное – знает все и про всех. Такого уважают и боятся.

Человек в штатском протянул Волхонцеву руку и представился:

– Александр Иванович.

– Волхонцев.

– А имя? – поинтересовался Александр Иванович.

– Просто Волхонцев.

Своего имени Тимофей Волхонцев стеснялся. Мать звала его Тимкой. Среди Александров, Сергеев и Викторов Тимка звучало как приговор, поэтому он предпочитал называться только фамилией и мечтал сменить ненавистное имя. Раз и навсегда.

– Хорошо, – ответил Александр Иванович, – Волхонцев так Волхонцев. Фамилия звучная.

Он жестом пригласил в кабинет. Там для начала расспросил о семье, школе, увлечениях. Похвалил за желание служить Родине, однако сразу заметил, что разведчиками с бухты-барахты не становятся. Сказал, что надо готовиться. Хорошо закончить школу. Поступить в институт.

– Зачем? – удивился Волхонцев. – Мне бы сразу в разведучилище.

– Нет, – ответил Александр Иванович.- Сначала – высшее образование.

При этом он сделал ударение на слове «высшее»:

– Люди в разведке нужны грамотные. Так что сперва – образование. Ну, и языки, конечно. Что за разведчик без иняза. Ты в школе какой учишь?

– Французский, – потупился Волхонцев.

– Неплохо, – сказал Александр Иванович. – Хотя энтузиазма не вижу. Жаль. Без языка – дело дрянь.

– Я выучу, – ответил Волхонцев.

– Так лучше, – сказал Александр Иванович. – Но еще английский нужен. Газеты читаешь? Ситуацию в мире знаешь?

– Читаю, – соврал Волхонцев. – Знаю.

– Отлично, – сказал Александр Иванович и, выдержав паузу, продолжил. – Вот тебе первое задание, а заодно проверка, годишься ли в разведку.

Волхонцев встрепенулся.

– Успеваемость в школе поднять и заняться английским.

– Есть, – ответил Волхонцев.

– Как насчет спорта?

– На бокс ходил. Не понравилось.

– Плохо, – отрезал Александр Иванович. – В разведке нет: понравилось – не понравилось. «Надо» – вот наше слово.

– Так точно, – прошептал Волхонцев.

– В ДЮСШ-2 на Штормовой улице – секция самбо, – сказал Александр Иванович. – Запишись.

– Слушаюсь.

– Кроме того, могут быть и другие поручения.

Волхонцев обрадованно заулыбался, но натолкнулся на строгий взгляд Александра Ивановича:

– О нашем разговоре никому ни слова. Сюда больше не приходи. Я сам свяжусь.

Тогда Волхонцев не знал, что Александр Иванович, курсант Высшей Школы КГБ, проходил стажировку в 5-ом отделе Городского управления и отрабатывал вербовку новых «помощников».

***

Секретарша генерала Иванова, немолодая женщина с коротким каре седеющих волос, стучала на машинке, отвлекаясь время от времени на телефонные звонки.

Волхонцев посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось десять минут и тридцать две секунды.

Сколько воды утекло с тех пор, подумал он.

***

Снова они увиделись только через месяц. Александр Иванович назначил встречу в малолюдном Комсомольском сквере.

– Как дела? – с улыбочкой спросил он.

– Идут, – отрапортовал Волхонцев и принялся докладывать по пунктам.

Во-первых, он подтянулся по всем предметам, а их француженка просто руками разводила, когда Волхонцев вызывался отвечать на каждом уроке. Кроме того, ему удалось достать англо-русский словарь в тридцать пять тысяч слов. Буквы A, B, C и D он уже отработал. Добраться до М запланировал к концу учебного года, а добить словарь – на летних каникулах. Конечно, хотелось бы на курсы в Дом офицеров, но материных денег едва хватало на жизнь.

– Ты и правда словарь выучишь? – Александр Иванович глянул на Волхонцева с любопытством.

– Так точно, – ответил тот. – Тридцать пять тысяч слов и выражений. К 31-му августа.

– Да ну! – Александр Иванович насмешливо отмахнулся. – Заливаешь.

Волхонцев насупился:

– Не верите?

– Сомневаюсь.

– Проверьте.

– А словарь с тобой?

– Конечно. Он теперь всегда со мной.

Александр Иванович минут двадцать называл Волхонцеву английские слова, а тот переводил. Глаголу «bе» с предлогами он дал все 48 значений, которые были в словаре.

Александр Иванович только головой покачал:

– Ну и ну!

– Можно продолжать?

– Валяй. Что там у тебя еще?

В ДЮСШ-2 Волхонцев записался в борцовскую секцию. Тренер, узколобый и вечно цыкающий, сходу объявил новичкам, что оставит только самых выносливых. На следующий день из двенадцати новеньких пришло четверо, а еще через тренировку остался один Волхонцев.

Три недели на нём отрабатывали подсечки и броски, а однажды так неудачно приземлили после «мельницы», что тренер сунул ему под нос нашатырь.

– Готов, – сказал он, когда Волхонцев открыл глаза. – Для этого самбо закончилось.

Однако через день Волхонцев снова появился в спортзале.

Выслушав, Александр Иванович похвалил и принялся расспрашивать об одноклассниках.

Хмурый, изподлобья глядящий на мир Волхонцев не то что друзьями, даже приятелями был не богат. Одних одноклассников он презирал, других не любил, третьих просто ненавидел. Петьку Астахова – больше всех.

Почему все ему? – спрашивал себя Волхонцев. – В чем разница?

Были они с Петькой одного роста, жили в одном дворе, растили обоих матери без отцов. Так почему же всё ему?

Ответ для Волхонцева был прост. Фотография капитана третьего ранга Астахова, геройски погибшего на линкоре «Красная Таврия», висела в школьном музее. Один его однополчанин стал директором их школы, другой командовал военно-морским училищем, а третий вообще заседал в Верховном Совете. Волхонцев же не знал даже имени своего отца. Дворняга, одним словом.

И чем больше одноклассницы поглядывали в сторону Астахова, чем чаще математичка расхваливала его способности, чем сильнее становилась Петькина подача на волейболе, тем больше ненавидел его Волхонцев.

– Дело – дрянь,- заключил Александр Иванович. – Разведчик без контактов – не разведчик.

Волхонцев понурил голову:

– Я не умею.

– Учись.

– Как?

– Для начала подружись с Астаховым.

– С Петькой? Я ненавижу его!

– Именно поэтому и подружись.

– Это задание?

– Да. И вот еще…

Александр Иванович открыл кожаную папочку и достал китайскую ручку с золотым пером.

– Есть «добро» руководства, чтобы ты стал нашим официальным помощником. Текст заявления я продиктую.

Он предложил придумать псевдоним.

– Дантес, – не раздумывая, сказал Волхонцев.

– Дантес? – переспросил Александр Иванович. – Это который Пушкина..?

– Тот самый.

– Почему он?

– Мать Пушкина обожает. И Чехова с Есениным, – объяснил Волхонцев. – Считает их ангелами без крылышек, а у меня на каждого досье.

Александр Иванович немного помолчал.

– Нельзя? – спросил Волхонцев.

– Можно.

После завершения формальностей, Александр Иванович попросил Волхонцева набросать рапорт об одноклассниках.

Расставаясь, он дал ему свой телефон, записав цифры на клочке бумаги в обратную сторону.

Не прошло и трех дней, как Александр Иванович снова позвонил и назначил свидание. Между делом он сообщил, что Волхонцев может бесплатно ходить на курсы английского языка в Дом офицеров. Обо всем договорено. Это оказалось как нельзя кстати. Петька Астахов и Рита Ламар, их одноклассница, тоже записались туда.

В следующую встречу, когда Александр Иванович учил незаметно передавать спрятанный в газетку рапорт, Волхонцев доложил об установлении контакта с Петькой и Ритой. Александр Иванович похлопал его по плечу:

– У тебя получится, парень.

Через пару месяцев была встреча на явочной квартире в Доме с шарами. Выстроенный после войны на улице Штормовой, этот дом называли так из-за пары алебастровых шаров у входа во двор.

Не озираясь, а лишь, как учил Александр Иванович, подмечая все боковым зрением, Волхонцев бесшумно поднялся на второй этаж. Толкнул незапертую дверь квартиры №10 и вошел.

Кроме Александра Ивановича в комнате сидел пожилой, но подтянутый и до синевы выбритый человек в штатском костюме. Он пожал Волхонцеву руку, но не представился. Александр Иванович присел на краешек стула и молчал. Незнакомец задал Волхонцеву несколько вопросов, поблагодарил и распорядился, чтобы Александр Иванович проводил его к выходу.

После той встречи все стихло. Волхонцев негодовал и даже злился, но сам на контакт не шел. Он помнил слова Александра Ивановича: мы своих людей не забываем, надо уметь ждать.

На радость матери и удивление учителям он отлично, хотя и без медали, закончил школу, получил первый взрослый разряд по самбо и поступил на иняз.

Вспомнили о нем через два года.

***

Телефон в приемной зазвонил как раз в тот момент, когда часы начали бить одиннадцать.

– Товарищ полковник, – обратилась секретарша к Волхонцеву. – Александр Иванович ждет вас.

Волхонцев поднялся, оправил китель и, скрипнув ботинками, шагнул к массивной дубовой двери в кабинет генерал-лейтенанта Александра Ивановича Иванова.

Глава вторая

Ранним утром того же дня, 29 августа 1983 года, десятикласснику Саньке Астахову, сыну Петра Астахова, снился навязчивый сон. За ним гнались, а он, измученный и усталый, убегал все дальше и дальше.

Когда Санька выбрался из балки, лай собак и крики погони постепенно увяли, и он остановился, хватая ртом холодный, точно лезвие бритвы, воздух.

Он понимал, что все это снится, однако проснуться не мог. Точнее знал, что обязательно проснется, но не теперь. Позже. Когда бежать будет некуда.

Преследователи остались за складкой земли, поросшей густыми зарослями барбариса и пахучего можжевельника. Впереди вытянулось двумя корабельными палубами старое кладбище. Нижняя палуба – мрачный погост с могилами, обнесенными колючими оградками. Верхняя, спрыснутая утренним солнцем, – сквер с широкими дорожками среди молодцеватых кленов и легкомысленных акаций.

Чуть отдышавшись, Санька направился к светлой части кладбища. Под ногами хрустел гравий. Справа появилась невзрачная плита под номером шесть и надписью «Матросам, старшинам и офицерам линкора «Красная Таврия», погибшим при исполнении служебного долга». Под ней, по рассказам бабушки, лежал капитан третьего ранга Александр Астахов, Санькин дед, в честь которого его назвали при рождении; герой, о жизни которого внук знал совсем немного. Призвался на флот, во время войны работал в Америке, вернувшись, служил на «Красной Таврии». Впрочем, о своем отце, сыне деда-героя, Санька знал еще меньше. Можно сказать, ничего не знал.

Ветер донес приглушенный собачий лай. Санька ускорил шаг. Из-за деревьев вырос, подобно огромной тубе фотоаппарата, памятник большевикам-подпольщикам, замученным врангелевской контрразведкой. Именно в их честь это место называлось Кладбищем Коммунаров. Школьники изучали их биографии, знали о жизнях и подвигах. Санька тоже знал. Куда больше, чем о собственном отце и деде.

***

К третьему классу Санька Астахов отца почти не помнил. Вернее, память иногда выбрасывала колкость отцовской щетины. Или запах «Шипра» и соленого воздуха на Графской пристани. Или офицерские кители в шкафу: черные – повседневные, синие – рабочие и белый – парадный.

Дома на разговоры об отце было наложено табу. Упоминать его имя в школе также категорически запрещалось. Однако объяснить, что случилось с Петром Астаховым и где он теперь, ни мама ни бабушка не хотели. Подрастешь – узнаешь, произносилось в ответ на вопросы.

Тем не менее, отец, казалось, невидимо присутствовал в их жизни и время от времени напоминал о себе.

Так однажды, когда дома никого не было, третьеклассник Санька играл в Шерлока Холмса и, напялив мамину беретку вместо шляпы, прохаживался по гулкой квартире в поисках какой-нибудь тайны. Его внимание привлекли глубокие антресоли в прихожей.

Составив пирамиду из стула и табуретки, Санька вскарабкался на нее и принялся исследовать антресольные внутренности.

Среди пыльных банок, стопок старых журналов и поломанных игрушек, он обнаружил увесистую обувную коробку, перехваченную мохнатой бечевкой, какими перевязывают посылки на почте.

Осторожно развязав узелок, Санька открыл коробку. Там лежала пачка писем и несколько фотографий.

Письма, кроме одного с цветастой американской маркой и штемпелем города Нью-Йорк, его не заинтересовали. Фотографии он рассматривал с любопытством.

На двух из них улыбался курсант в обнимку с мамой, совсем еще молодой, а на третьей – он же, только с погонами лейтенанта и на фоне корабля «Стойкий». На обратных сторонах стояли даты: 1962, 1964, 1966.

Отец, подумал Санька. Дотронулся пальцами до глянцевой поверхности снимков, поднес к глазам, всмотрелся.

Но главное он обнаружил под письмами. Это был настоящий офицерский кортик, в черных с золотом ножнах и с костяной ручкой.

При виде кортика у Саньки перехватило дух. Куда там пластмассовым рыцарям Ерша! Куда ковбойскому кольту, который Рожнову привез отец из загранки!

Нажав потайную кнопочку на эфесе, Санька осторожно вытянул клинок. «Ст. лейтенанту Астахову П.А. за храбрость» прочитал он на зеркально отполированной стали.

– П.А., – повторил Санька вслух. – Петру Александровичу, моему отцу.

Он спрятал кортик за пазуху, сунул в карман американское письмо и, крепко завязав коробку, затолкал ее обратно.

Кортик стал его главным сокровищем и тайной. Даже Ершу, своему лучшему другу, он не сказал о нем, а спрятал на чердаке, куда тайно забирался, вынимал из ножен и думал об отце.

Про американское письмо, положенное между страниц в кляссере с марками, он почти забыл и вспомнил лишь тогда, когда Ерш сообщил, что во двор приходил Коллекционер, странный дядька, всегда приносивший заграничные марки для обмена.

– Завтра опять будет, – сказал Ёрш. – Мена есть?

– Еще какая! – радостно вспомнил Санька об американской марке на конверте. – Отлепить только надо.

– В два счета, – сказал Ерш. – Давай кипяток.

Пока закипала вода, мальчишки рассматривали марку, а потом достали из конверта письмо и снимок.

Письмо было написано по-русски и адресовано бабушке, а фотография оказалась старой-престарой, немного расплывшейся и с узорно вырезанными краями. На ней был снят морской офицер перед строем вытянувшихся матросов. «Капитан третьего ранга Астахов А.С., – прочитал Ерш на пожелтевшем обороте. – Линкор «Красная Таврия», сентябрь 1955 год.»

– Выходит – твой дед, – сказал он, вглядываясь в лицо офицера.

– Выходит, что так, – сказал Санька. – Только бабушка никогда не показывала.

– Значит, – сказал Ерш, – что-то скрывала.

– Зачем?

– Сейчас узнаем, – развернул письмо Ерш.

«Пробоина была огромной, взрывом разворотило палубные листы, и горой подняло над настилом, – прочитал он, водя пальцем по строчкам и запинаясь там, где было написано неразборчиво. – На рваных краях висели остатки человеческих тел. Ноги скользили об ил, перемешанный с кровью. Радио и трансляция не работали, никого из командования линкора не было, матросы метались по палубе…»

Ерш поднял изумленные глаза.

– Читай дальше, – подтолкнул его Санька, заглядывая в письмо.

«На посту энергетики и живучести командовал капитан третьего ранга Астахов Александр Семенович, Ваш муж. Было темно, но мы слышали его четкие, без малейшего намека на панику распоряжения:

– Крепить носовую переборку, палубные люки.

Дифферент увеличился, через палубные люки сочилась вода. Мы ныряли и пытались изнутри заделать щели. Не хватало инструментов и аварийного материала. Вместо кудели рвали простыни, вместо ручников использовали кулаки, обмотанные полотенцами.»

– Ничего себе, – сказал Ерш.

– Дальше, – поторопил Санька.

«Когда вода дошла до подбородка, – продолжал Ерш, – командир отдал приказ покинуть помещение. В другом отсеке он оставил только аварийщиков, а нам велел подняться наверх. Обнял каждого и поблагодарил за мужество. Отдал мне фотографию и попросил передать вам.»

Они склонились над снимком.

– Дай, – сказал Санька и взял письмо из рук Ерша.

«На юте линкора выстроились около тысячи моряков, не занятых в аварийных работах. Корабль кренился и они держались за леера и друг за друга. Я успел пробежать метров пятнадцать по левому борту, когда линкор начал опрокидываться. У меня до сих пор в ушах стоит вопль сотен людей, падающих в море.»

Санька остановился.

– Дальше, – придвинулся поближе Ерш.

«Мне повезло и палубой не накрыло. Забрался на днище, а оттуда сняли спасатели. Фотография вымокла, но сохранилась.

Ваш муж, ВРИО 1 командира БЧ-5 инженер-капитан третьего ранга Александр Семенович Астахов из корабля не выбрался.

Мы слышали беспорядочный стук из внутренних отсеков. Он все нарастал и нарастал, а потом слился в сплошную дробь.

Позже рассказывали, что в последние минуты перед погружением было слышно, как оставшиеся внутри линкора пели «Варяг».

До конца дней своих буду молиться за Вашего мужа, подарившего мне жизнь.»

Мальчишки задумчиво молчали. На плите парил кипяток.

– Знаешь, – сказал Санька, – я не буду меняться с Коллекционером.

Он сложил письмо и засунул обратно в конверт.

– Правильно, – поддержал Ерш. – Только рассказывать никому не надо.

– Почему?

– Письмо из Америки, – ответил Ёрш. – И вообще…

– Точно, – произнес Санька. – Оттуда.

Официально вспоминать о трагедии «Красной Таврии» не любили и родственникам моряков, скопом похороненных в братских могилах, шуметь не рекомендовали.

Бабушка не шумела, но каждый год 29 октября ходила на Кладбище Коммунаров к братской могиле № 6, убирала вокруг нее опавшие листья, клала цветы и стояла молча у скромной плиты.

– А что твой дед в Америке делал? – спросил Ерш. – Во время войны?

– В представительстве служил.

– Кем?

Санька развел руками.

От его вопросов, об отце и деде бабушка отделывались коротким «не знаю», а мама только пожимала плечами. Она специализировалась на античных городах-колониях Северного Причерноморья, и современная история ее не интересовала. Однако их заговорщическое молчание и суровые взгляды друг на друга подтолкнули Саньку к другому выводу. Он решил, что отец его, как и дед раньше в Америке – разведчик. Вот только раскрывать это нельзя. Но как хотелось!

И вот однажды, когда их учительница ушла в декретный отпуск, а ей на замену прислали молоденькую Елену Витальевну, Санька не выдержал.

В тот день Елена Витальевна знакомилась с третьеклашками. Она расспрашивала их о семьях, и те наперебой хвалились своими домашними. Ерш, к примеру, заявил, что его отец знает азбуку Морзе как свои пять пальцев и в подтверждение точками-тире отстучал по парте имя Елены Витальевны.

Санька возмутился про себя. Ведь это он научил друга стучать «морзянку». Отец на Ерша совсем не обращал внимания, если не считать тех случаев, когда он приходил домой пьяный и ставил сына по стойке смирно, требуя четкого рапорта: фамилия, имя, отчество, адрес проживания и так далее. Готовил к школе. А если перепуганный Ерш сбивался, путался или того хуже – не знал ответа, вытягивал из брюк ремень, зажимал голову сына у себя между колен и нещадно драл ему задницу.

Когда все иссякли, Санька, как бы между прочим, сказал, что его дед, герой «Красной Таврии», похоронен на Кладбище Коммунаров вместе с другими моряками, жизни которых он не успел спасти.

Все в классе притихли, с изумлением таращась на Астахова.

Первым тишину нарушила Вика, чей отец работал инженером на судоремонтном заводе, а мама – библиотекарем.

– Никогда не слышала, – скептически хмыкнула она. – Придумал ты все.

Санька пожал плечами и многозначительно вздохнул:

– Вы еще о многом не слышали.

– Саша, – спросила Елена Витальевна,- это правда?

– Конечно, – уверенно ответил Санька. – У меня даже письмо есть.

Ерш громко кашлянул.

– Какое письмо? – спросила Елена Витальевна.

Ерш кашлянул еще раз.

– Из Америки, – промямлил Санька.

– Держите меня, – заржал Рожнов. – Из Америки!

Его отец, капитан дальнего плавания, обошел полсвета, и печатал очерки «Два мира – два образа жизни» в городской газете.

– И фотография есть, – обиделся Санька.

– Тоже из Америки? – спросила, улыбнувшись, Елена Витальевна.

– Нет, – признался Санька, – хотя он там служил во время войны.

– В Америке? – переспросила Елена Витальевна. – На «Красной Таврии»?

– Да, – сказал Санька и густо покраснел. – То есть нет.

Весь класс, включая Ерша, взорвался смехом.

– Может и отец твой в Америке? – сквозь хохот спросила Вика.

– Не-а, – выкрикнул Рожнов. – Он в тюряге сидит!

– В Америке? – переспросила, сбитая с толку учительница, и класс полез под парты.

– Это неправда, – Санька вскочил. Его губы дрожали, в глазах стояли слезы, а сжатые кулаки побелели.

– Вот умора! – причитали, держась за животы, третьеклассники. – Насмешил!

Елена Витальевна обхватила Санькины плечи и успокаивала.

Когда порядок в классе восстановился, учительница сказала, что на Кладбище Коммунаров действительно есть могилы морякам, погибшим на линкоре «Красная Таврия», но только безымянные. Поэтому знать, кто и где похоронен наверняка, представляется очень затруднительным. Ну а про Америку лучше не придумывать.

– Кроме того, – она строго посмотрела на Рожнова, – если у взрослых проблемы, дети в этом не виноваты.

***

Порыв свежего бриза зашелестел листвой и донес лай собак. Санька прислушался. Лай становился все отчетливее и отчетливее. Теперь псов можно было различить по голосам.

Санька припустил по центральной аллее к выходу. Проскочив через ворота, похожие на триумфальную арку, он выбежал на площадь. Налево шел подъем в «старый город», за которым на холме прятался в густой зелени дом, где жила бабушка.

Санька метнулся переулком мимо кривобоких мазанок на Большую Морскую. Быстрее, быстрее, быстрее.

По пути он не встретил никого: ни людей на тротуарах, ни машин на дороге, ни даже кошек у мусорных баков. Но это его не удивляло. Скорее, радовало.

Он оглянулся. Собачий лай притих. Перебежав широкую улицу, Санька оказался перед каменной лестницей. Она крутым трапом взбиралась на городской холм, откуда было рукой подать до бабушкиной трехэтажки.

К тому времени Саньку уже шатало от усталости. Ступни, казалось, прилипали к мостовой, и ему приходилось мотать туда-сюда локтями, чтобы не сбиться с темпа и осилить подъем. Вот бы самому стать собакой, думал он, и помчаться на всех четырех.

Позади остался кинотеатр с бронзовыми бойцами у входа. Блеснули солнцем стрельчатые окна гастронома. Показалась заветная арка во двор. Средний подъезд. Верхний этаж. Люк на крышу. Господи, пусть там не будет замка.

1. ВРИО – временно исполняющий обязанности.